Статьи
 

Асылбек Бисенбаев

ДРУГАЯ ЦЕНТРАЛЬНАЯ АЗИЯ

Онлайн-версия книги известного казахстанского историка, автора более 200 научных статей, кандидата исторических наук Асылбека Кнаровича Бисенбаева. Книга была выпущена в Алматы в 2003 году.

Глава V. Воинственные кочевники и земледельцы

"Достоинство человека определяется тем,
каким путем он идет к цели, а не тем, достигнет ли он её".
(Абай. Слово тридцать седьмое)

Отношения номадов и земледельцев в описаниях большинства историков и этнографов всегда были далекими от дружелюбного сотрудничества. Взаимные характеристики были порой весьма нелицеприятными. Арабский автор 14 века, египетский чиновник аль-Омари, составитель огромной географической и политической энциклопедии о современных ему народах Востока, не скрывал своего пренебрежения горожанина и араба-мусульманина к "диким" кочевым племенам тюрок в целом, и к кыпчакам, в частности. Он писал, что кыпчаки живут в нищете, у них нет посевов, а стужа губит их скот. Это, по его мнению, "тупоумный и жалкий народ, который не знает ни веры, ни ума, ни проницательности" [135].

Характеризуя кочевников, китайские историки не скупились на отрицательные эпитеты: "Чжунгары вообще злы, глупы, (склонны) к насилиям, безрассудны. Хищничество почитают способностью. Кто не ворует, того  не считают человеком. Кто один ограбит несколько человек, того почитают удальцом", - отмечают они. "Казахи обыкновенно переходят границы для грабежа, по природе своей являются хитрыми" - говорится в другом документе 20-40-х годов 19 века. В свою очередь среднеазиатские историографы обычно употребляли следующие эпитеты: "разбойники", "хищники пустыни", "степные волки", "саранча в человеческом образе", "демоны пустыни".

Точно также кочевники отделяли себя от оседлого населения, считали свой образ жизни единственно достойным благородных людей. Подобное воззрение было присуще монголам, маньчжурам в период установления власти Юаньской и Цинской династии в Китае. Джунгары также противопоставляли кочевников оседлым народам Средней Азии и России. В середине 19 в. в Ферганской области установилась власть кыпчаков, которые относились к оседлым народам как к низшим по сравнению с ними. Восприятие кочевых народов западной, китайской и мусульманской оседло-земледельческой культурами схоже. Отсюда одинаковая позиция в выработке линии поведения по отношению к ним [136].

Агрессивность кочевых народов по сравнению с оседло-земледельческими длительное время считалась неизменным атрибутом описаний. Но многочисленные исследования специалистов в различных отраслях знаний опровергли эту, казалось бы, незыблемую истину. Например, Эрих Фромм пишет о том, что "история цивилизации от разрушения Карфагена и Иерусалима до разрушения Дрездена, Хиросимы и уничтожения людей, земли и деревьев Вьетнама - это трагический документ садизма и жажды разрушения". Более того, "утверждение, что причины войн следует искать в человеческой агрессивности, не только не соответствует действительности, но и является вредным. Оно переносит внимание с истинных причин на иллюзорные и тем самым уменьшает шансы предотвращения войн" [137]. Агрессивность и высокие военные навыки - это все-таки разные категории.
Кочевники имели несомненные преимущества перед ополчением оседлых народов. Венгры, имевшие более сильное войско, нежели у своих соседей, осуществляли набеги на государства Центральной и Западной Европы. Эти походы создали у их соседей этнический стереотип мадьяр как конных  воинов, жестоких и кровожадных грабителей. Этот стереотип нашел отражение в западноевропейских хрониках и других  литературных произведениях, где мадьярские воины фигурировали под именем всей мадьярской общности... Указанный стереотип мадьяр 10 в. утвердился сначала во всей средневековой историографии, а затем в историографии европейских стран нового времени" [138].

Когда современные исследователи продолжают  укладывать все новые и новые камни в эту столбовую дорогу, говоря об особой жестокости и воинственности кочевников, которые истребляли оседлое население, мы можем сказать, что мифы не умирают.
Но приведем один пример описания действий государства, которое создавало немыслимые условия для земледельцев и ради разведения скота уничтожало посевы и даже города. Вот что пишет европейский мыслитель: "Ваши овцы. Обычно такие тихие, питающиеся так скудно, ныне, как говорят, стали они такими прожорливыми и неукротимыми, что пожирают даже людей, опустошают поля, дома, города... Для пашни они ничего не оставляют, все занимают пастбищем, ломают дома, разрушают города, оставляя лишь только храм под овечий хлев. И - словно мало земли губят у вас лесные выгоны и заповедники для дичи - эти добрые люди обращают в пустыню вдобавок еще и все живое, все, что только было возделано". И речь не идет о монголах, арабах или кыпчаках. Так Томас Мор, лорд-канцлер и автор  "Утопии" отзывался о действиях английских лордов, которые отбирали землю у крестьян для расширения своих пастбищ [139].

Естественно, что История знает достаточно много примеров истребления кочевых народов земледельческими государствами. Например, источники свидетельствуют об осуществлении поставленной эмиром Тимуром задачи хозяйственного разорения Юго-Восточного Казахстана и Кыргызстана, истреблении его населения. "Было приказано: пусть войска отдельными отрядами отправятся по разным дорогам и прочешут все земли и степи той страны, которая является местом кочевий и обитания племен джете (т.е. могулов), и везде, где (могулов) найдут, пусть их уничтожат" [140].

Средством покорения областей было строительство крепостей. К.А Пищулина приводит сведения Ибн Арабшаха, который говорил о строительстве крепостей для облегчения завоевания Могулистана.

Вместе с тем, взаимоотношения между кочевыми и земледельческими народами носили весьма своеобразный характер. "Кочевая аристократия, ставшая правящим слоем в полиэтническом государстве, как правило, устранялась от непосредственного управления завоеванными территориями. К тому же вмешательство в управление часто было попросту невозможно из-за сложности бюрократического аппарата оседло-земледельческих государств. Номады даже предпочитали  сохранять  существовавшие до завоевания органы власти, если те были способны обеспечить бесперебойное поступление дани, как это было, например, на Руси в золотоордынскую эпоху. Вследствие этого эксплуатация, даже если она принимала жестокие формы, не затрагивала основ экономики и социальных отношений земледельцев и не приводила к интеграции их в одно общество с номадами" [141].

Аналогичная ситуация складывалась и в других регионах мира.  Например, конфедерация туарегов, контролировавшая караванные пути через Сахару, в 1433 г. захватила Томбукту, Ваалату и ряд других городов. "Аменокал (глава конфедерации) Акил ал-Малвал, установивший власть над Томбукту - крупнейшим торговым центром этого района, ограничился сбором регулярной дани. Не изменились ни занятия жителей, ни социальная структура, ни административное управление - в городе оставался прежний томбукту-той (правитель города). Туарегский султан продолжал привычный кочевой образ жизни и входил в  город только для взимания дани" [142].

Переход от одного типа хозяйства к другому зависел от множества факторов, в том числе и давление традиции, наличия соответствующей природной среды, потенциала типа хозяйствования.

И кочевая, и земледельческая цивилизации имеют определенные границы выживаемости, которые в основном соответствуют природно-климатическими зонам. Исключение составляют естественные пограничные зоны, в которых могло развиваться как земледелие, так и кочевое скотоводство. Именно эти территории были основными аренами битв кочевников и земледельцев. Но принцип невмешательства во внутренние процессы развития оседлых регионов после их завоевания  был доминирующим в  кочевых государствах. Например, "нет никаких сведений" об изменении тюрками в завоеванных ими землях с городским и оседло-земледельческим населением существовавшей там социальной, экономической или политической систем. По всей вероятности тюркский каган ограничивался утверждением своего сюзеренитета и получением дани" [143].

Иначе говоря, мы можем говорить о существовании в пространстве Центральной Азии двух цивилизаций - кочевой цивилизации, ограниченной естественными пределами степного ареала, и оседло-земледельческой цивилизации  речного пояса, тяготеющего к великим цивилизациям Востока.

Пограничной линией между двумя мирами был регион, который занимали присырдарьинские города и Семиречье. Здесь ситуация менялась достаточно часто. Например, в результате монгольского нашествия сильно пострадали присырдарьинские города, которые затем все-таки смогли восстановиться, но  "Семиречье же превратилось в основном в район  кочевого и полукочевого скотоводства. Кочевники-монголы, завоевавшие Мавераннахр, под влиянием развитых феодальных отношений и сохранившейся оседло-земледельческой и городской культуры быстрее приспосабливались к местным условиям и к оседлой жизни. Монголы, оставшиеся в Семиречье во главе с их феодальной верхушкой, хотя в значительной мере тюркизированные к середине 14 в, сохранили в основном кочевой быт, более того, усилился кочевой элемент в Семиречье и за счет превращения в кочевников бывших земледельцев и полукочевников из числа местных тюрков" [144].

В пограничных регионах шла ожесточенная борьба между оседлыми и кочевыми народами, которые стремились приспособить окружающую среду к собственному типу хозяйственной деятельности. Во  время нашествия Чингиз-хана происходило уничтожение городов и земледельческих регионов. Рубрук, побывав в Семиречье, отметил исчезновение большого количества городов, упадок земледелия, превращение культивируемых земель в пастбища для номадов. Плано Карпини, посетивший Русь вскоре после татаро-монгольского нашествия, сообщал, что  Киев, раньше большой и многолюдный, "сведен почти ни на что: едва существует там двести домов, а людей ... тех держат в самом тяжелом рабстве"; вообще же, завоеватели "сражениями опустошили всю Руссию" [145].

Но в пространстве  Евразии  существовали естественные ограничители расширения кочевой цивилизации - большие реки, плотное земледельческое население, непригодные климатические условия и иные факторы. Как правило, кочевники не шли в эти районы. Кроме того, они понимали необходимость взаимодействия с оседлыми народами.

Человечество не ограждено от тех, кто стремиться сделать свой образ жизни общим для всех. Поэтому встречались и иные варианты взаимоотношений. Во время арабских завоеваний кочевники-бедуины заполонили Кастилию, Ифрикийю, алжирские Высокие плато. Они уничтожали поля и селения, вырубали деревья, разрушали системы орошения. Бедуинизация Северной Африки привела к уничтожению сотен городов и сел и в середине 11 века она вступила в стадию хозяйственного и культурного регресса.

Но и  оседлые народы не были кроткими пахарями, которые постоянно страдали от притеснений буйных кочевников. Манчжурская династия Цин во второй половине 18 века полностью уничтожила Джунгарское ханство, и проводило политику оседания монгольских племен. Российская империя также внесла свой вклад в уничтожение кочевого образа жизни. В определенном смысле войну между казахскими ханствами и джунгарами можно рассматривать как войну за среду обитания и сохранение образа жизни.

В 19 веке усиление среднеазиатских ханств и Российской империи привело к  мощному давлению на кочевничество с юга и с севера.

Отошения земледельцев и кочевников- это не только борьба, но и  взаимное поглощение. История знает достаточно большое количество примеров, когда осуществлялся переход от оседлости к кочевничеству, и наоборот.  Лорд Кинросс, например, пишет  "В отличие от других известных в истории кочевых народов - гуннов, монголов, эфемерных аваров - турки-сельджуки оказались способными - в смысле устойчивости и продуктивности - ответить на вызов оседлой жизни. Приспосабливая свои собственные традиции и институты к требованиям оседлой цивилизации, они проявили себя как строители империи, обладавшие конструктивным чувством государственного управления, внося свой позитивный вклад в историю, по мере того как старый мусульманский мир совершал переход к новому этапу социального и экономического, религиозного и интеллектуального прогресса. Эти пастухи и воины степей стали жителями городов - чиновниками, купцами, промышленниками, ремесленниками, владельцами земли и земледельцами, строителями дорог, караван-сараев, мечетей, школ и больниц. Они стали культивировать и поощрять развитие научных школ - философии и других наук, литературы и искусства, в чем до них подали пример персы и арабы" [146].

Сходный процесс происходил несколько ранее и в Центральной Азии, когда кочевые узбеки, возглавляемые Шайбанидами, захватили земледельческие регионы. "Оседло-земледельческое население сумело быстро ассимилировать пришлое узбекское кочевое" - такова существующая до настоящего времени трактовка событий. Но нельзя забывать, что ассимиляция - это процесс обоюдный. Приобщение кочевников к оседлой цивилизации требует определенных усилий и со стороны скотоводов.  Сохранение языка и некоторых элементов в культуре привело к появлению нового феномена в Центральной Азии - массовой ассимиляции значительной группы тюркского кочевого элемента местным, ирано-язычным, утратившим язык, но сохранившим культуру.  Естественно, что тюркизация начиналась намного ранее вторжения кочевых узбеков,  но массовый характер она приняла именно в этот период.

Сегодня существует проблема этнической идентификации городов, прежде всего пограничной полосы между Степью и оазисами. Города, размещенные на территориях современных государств, считаются, несомненно, принадлежащими древним культурам автохтонных народов. Тем не менее, вопрос достаточно спорный и также подверженный политической конъюнктуре.

Практически все города основаны как центры земледелия и международной караванной торговли. Отличительная особенность данных городов - серьезные укрепления, которые защищали жителей от набегов кочевников. В частности, К. Байпаков и другие археологи отмечают связь между развитием Шелкового пути и ростом городов. Именно укрепленных городов, так как постоянно воздействовал фактор кочевого вторжения. "В этот период в долинах Чу, Таласа и Сыр-Дарьи шло формирование городских центров, предтечей которых являлись земледельческие поселения, окруженные стенами с башнями. Многие из них открыты археологами в предгорной зоне Тянь-Шаня, в долинах Арыси, в среднем и нижнем течении Сырдарьи. Особенно хорошо сохранились такие города в сухой пустынной зоне Приаралья в Джетыасарском урочище. До сих пор высятся просушенные солнцем их желтые стены, глядят на плоскую равнину глазницы стреловидных бойниц, а под такырами скрыты огромные древние некрополи" [147].

Практически все города по трассе Великого Шелкового пути основаны согдийцами. Естественно, что столь категоричное утверждение вызывает сопротивление сторонников автохтонной теории происхождения городов. Например, Е.И. Агеева писала, что регион Южного Казахстана и Семиречья "не был объектом колонизации Согда и Хорезма, а самостоятельным с особой экономикой и культурой регионом, сыгравшим значительную роль в исторических и экономических судьбах народов Средней Азии". Тем не менее, согдийский культурный комплекс четко прослеживается в памятниках Семиречья [148].

Усиление этого согдийского элемента можно связать с арабским завоеванием, который вызвал мощную миграцию в 7 веке из Ирана, в 8 веке из Средней Азии, в том числе и в Отрарский оазис. По этому поводу Ю. Мотов выдвигает идею согласованного движения согдийцев в Отрарский оазис и кочевников огузов из Семиречья в Приаралье. Совпадение политических и экономических интересов пришельцев явилось, видимо, той основой, на которой сложился (или был обновлен) союз верхушки кочевников-огузов и согдийцев. На этой основе, вероятно, и произошло создание государства огузских ябгу [149].

Попытки локализовать этническую историю  в современных государственных границах приводит зачастую к далеким от реальности выводам. В связи с этим происходит вынужденный отказ от тех традиций, который присущи предкам современных народов или придание им черт несвойственных.

Функциональная роль кочевников в истории Великого шелкового пути заключалась не в создании городов, и в этом нет ничего уничижительного. Другое дело, что города строились и развивались благодаря открытию ими новых путей, охране  караванов и самих городов, предоставлению вьючных животных и тягловой силы, торговли скотом.

По мере включения в орбиту мировой торговли новых и новых регионов, происходило распространение в Центральной Азии городской культуры. И в этом процессе весьма велика не только роль торговцев, ремесленников, землепашцев, но и кочевников.

Даже города, возникшие вокруг ставок тюркских правителей, наполнялись купцами, ремесленниками и хлебопашцами из других городов.  Затем, интенсивный обмен с кочевниками приводил к их оседанию и образованию двуязычного населения. В данном случае необходимо вести  речь о включении в цивилизационное пространство тюркского элемента и возникновению билингвы. Тем не менее, этот процесс означал отказ от традиций кочевничества и переход в качественно новое состояние - оседлое, когда осуществлялся переход к торговле и земледелию. Более того, этот процесс означал включение в иную орбиту ценностей, принятие иного мировоззрения.  Естественно, что процесс оседания проходил достаточно длительное время.

Поэтому необходимо различать политическое господство тюрков, казахов или кыргызов над отдельными городами от перехода  в иное цивилизационное русло. Это разные по содержанию процессы. Смена властителей происходила в этих городах часто, достаточно внимательно просмотреть хронологию возникновения государств на этой территории. Практически все они стремились к сохранению цивилизационной основы во имя получения прибылей. Например, г. Сыгнак впервые упомянут в источниках 10 в., а в 11 в. он назван Махмудом Кашгарским в числе городов огузов. В 12 в. Сыгнак становится столицей кыпчакского государственного объединения. Затем он был разрушен монголами, а в 14 веке становится столицей Белой Орды. Некоторое время в 20-х годах 15 в. город принадлежал Улугбеку, а в 1446 г. его захватил Абу-л-Хайр-хан. В 80-е гг. Сыгнаком завладел Мухаммед-Шейбани, а затем - казахский хан Бурундук. Затем город переходил из рук в руки: им владели в 50-60-е годы 16 в. узбекский ханы, а позже, в конце того же века, он стал владением казахских ханств [150].

Захват городов кочевыми владетелями не означал, что новые владельцы автоматически становились горожанами. Ханы и их приближенные продолжали свой образ жизни. Например, каган Хазарии одну часть года жил в своем дворце в Итиле, а другую - кочевал вне столицы. Рубрук писал, что великий хан Мункэ только два раза в год устраивал пиры в своем каракорумском дворце Тумэн-ангалан, остальное время кочевал в степи.

Уничтожение городов как таковых было крайним средством, которое осуществлялось не только кочевниками. Например, хорезмшах Мухаммед приказал опустошить районы Семиречья и Южного Казахстана, чтобы тамошние города не достались его противникам [151].

Но вопрос об уничтожении городов, особенно во время нашествия монголов, не так однозначен, как кажется. В сообщениях некоторых средневековых авторов есть данные о том, что население многих городов на Сырдарье, в частности, Отрара, Сыгнака и Ашнаса было вырезано монголами полностью. Однако нумизматические данные свидетельствуют, что г.  Отрар уже в середине 13 века стал таким крупным торговым и культурным центром, что уступал по свой значимости только столичному городу Алмалыку [152].

Кроме того, процесс формирования национальных государств и сложений наций продолжался достаточно длительное время. Сложение казахов и узбеков можно отнести к 15-16 веку.

Узбекский поэт Мухаммед Али  в августе 1989 года писал о том, что история узбеков переплетается с историей таджиков, а образ жизни, традиции, искусство у этих народов сходны. Несмотря на арабское завоевание в 7 веке тюркских земель особое значение приобрел здесь персидский язык, на котором писались научные и литературные труды.

Тем не менее, процесс перехода к оседлости и до настоящего времени трактуется как переход кочевников к более высокой ступени развития. Не случайно основная идеологическая установка современного Узбекистана выводит происхождение народа не от кочевой, а от земледельческой основы. Тем самым отдается дань этой традиции. Но нельзя забывать, что если бы отсутствовала кочевая основа этой культуры, вряд ли были бы возможны завоевания Тимура, который считается основателем узбекской государственности. Именно присутствие кочевого ментального пласта позволило подвинуть земледельцев Центральной Азии к обширным завоеваниям в эпоху Тимура.

И это также не новый феномен в истории взаимоотношений кочевников и земледельцев. Достаточно вспомнить теорию циклов магрибинского историка и философа Абд ар-Рахмана Ибн Халдуна аль-Хадрами (1332-1406). Важное место в его рассуждениях отводится понятию "асабийа", которое в контексте государствоведческой проблематики имеет две смысловые нагрузки - "родоплеменная солидарность" и в то же время "родоплеменная организация". Естественным сроком жизни человека Ибн Халдун считал 120 лет, то же самое он относил к государству - полный цикл развития "племенной  империи", как он полагал, составлял также 120 лет. За это время, согласно идеальной схеме, намеченной магрибинским историком, успевают смениться три поколения правителей, каждому их которых удается руководить страной в течение 40 лет.

По мнению мыслителя, первое поколение правящей кочевой династии, захватившей слабые в военном отношении города, отличается смелостью, силой и сплоченностью. Асабийа завоевателей перед лицом покоренного населения увеличивается, традиции примитивной демократии и равенства, принесенные из степей, преобладают, и государь отличается "непосредственностью, простотой и терпимостью".

Второе поколение уже привыкает к благоприятным условиям городской жизни, демократия, царившая в стане завоевателей, сменяется тенденцией к единовластию, возрастает значимость и влияние бюрократического аппарата. На этом фоне ассабийа завоевателей сменяется правящей группировкой, основанной уже не на родстве, а на материальных привилегиях и не может более удерживать государя от "нрава высокомерия и заносчивости,  присущего животной природе человека". Внешне послушная бюрократия все более присваивает контроль над государством.

Наконец, третье поколение правителей, выросшее в городской роскоши и изнеженности, уже не может себя защитить и делает, по мнению Ибн Халдуна, последний шаг к упадку своей династии - заменяет  племенное ополчение наемным войском. Тем самым государство окончательно разрушило старинный дух родовой солидарности и отчуждалось от своей первоначальной асабийи. Признаки упадка становятся несомненными: личная власть государя ослабевает, от его имени начинают править фавориты и сановники. А тем временем в кочевой среде начинается возвышение новой ассабийи [153].

Наглядными примерами такой эволюции богата история мира.  Свойственная арабам неприхотливость и патриархальная простота нравов сохранялась при первых халифах. Омар, отправляясь на простом верблюде в дальний путь из Медины в Иерусалим для подписания договора, вез с собой только один мех с водой и по мешку муки и фиников. Строго придерживался древней простоты и Осман, который постоянно носил обычную народную одежду. Он чинил свой суд по народному обычаю под открытым небом, в то время как в его власти уже находились сокровища Азии, а его войска завоевывали Египет. При последующих халифах с переносом столицы в Дамаск, этот город стал средоточием всей роскоши Востока и даже в этом отношении образцом для халифата в Кордове [154].

Тесное взаимодействие кочевников с оседлыми народами приводило к различным процессам, в том числе к оседанию номадов и формированию сильных государств. "Освоение территории, географические условия которой были весьма благоприятны для продолжения занятия скотоводством и развития уже существовавшего земледелия, способствовало быстрой смене мадьярами их хозяйственно-культурного типа: полукочевые скотоводы с примитивным земледелием превратились в оседлых земледельцев с большим удельным весом скотоводства в их хозяйстве, что, в свою очередь, было одним из факторов установления власти мадьярской аристократии над частями территории Среднего Придунавья и феодализации этой знати. Трансформация мадьярского союза племен в раннефеодальную народность ускорилась в процессе создания государства - Королевства Венгрия" [155].

Взаимоотношения кочевников и оседлых народов нельзя сводить только к жесткому противостоянию двух миров. Как пишет В. Бартольд "Европейскими учеными обыкновенно принимается в расчет только избиение кочевниками жителей культурных стран; на самом деле политическое объединение кочевников  и в этом случае, как во всех других, было достигнуто только после долгой и кровавой борьбы, иногда связанной с систематическим истреблением целой народности, так что трудно было сказать, было ли истреблено войском Чингиз-хана больше народа в степи или в культурных странах. Столь же трудно было доказать, что монгольские завоевания принесли выгоду только кочевникам и только ущерб оседлому населению" [156].

По мере увеличения давления на среду обитания кочевников происходил процесс расширения использования земледелия в качестве компенсатора. Для многих регионов было характерно так называемое кочевническое земледелие. В частности, об этом пишет А.С. Бежкович, который  считает, что "значительная часть киргизов занималась земледелием еще задолго до вхождения Киргизии в состав России. Но это земледелие имело местный, очень ограниченный, потребительский характер. Это было преимущественно кочевническое земледелие. Кочевническим мы его называем потому, что кочевник после посева продолжал кочевать, оставив свою пашню до созревания урожая (и только изредка наведываясь, чтобы полить пашню), после чего такой земледелец-кочевник снова появлялся на своем поле, убирал его и, обмолотив урожай и зарыв его в ямы, снова отправлялся кочевать. Таким образом, земледелием кочевник занимался как бы попутно и занятие это приспосабливал к основному своему занятию" [157].

Такая же ситуация была и в Туркменистане. В частности, ёмуды, сочетавшие земледелие со скотоводством, рассматривали земледелие как подсобное занятие. И хотя оно оказывало некоторое влияние на ритм перекочевок (скотоводы, сеявшие пшеницу и бахчевые, стремились попасть на летовку к маю, чтобы успеть посадить арбузы и дыни, а сами уходили на зимовки не раньше, чем была посеяна озимая пшеница), само местонахождение посевных участков нередко определялось интересами скотоводства: плотины для искусственных совма устраивались обычно в районах летовок. Скотоводы не находились у своего поля постоянно, а оставляли кого-нибудь для охраны посевов [158].

Оседание кочевников носит достаточно сложный характер.  Как отмечает Э.С. Львова "Последние исследования показывают, что отказ традиционно кочевых народов от привычного образа жизни в пользу земледелия или иных занятий нередко воспринимается ими как мера вынужденная и зачастую временная, и при благоприятных условиях и росте стада до шести и более голов на человека земледелие забрасывается. Даже утратившие кочевое хозяйство бывшие скотоводы-кочевники сохраняют память о традиционной структуре и выступают за ее воссоздание" [159].

Этот парадокс достаточно широко известен во всех регионах планеты. Существует достаточно много объяснений этому феномену - от врожденной  наклонности к кочевому быту до мистической  предопределенности судьбы некоторых народов.
С высоты современности  достаточно просто говорит о преимуществах того или иного типа хозяйствования или социальных отношений, политического устройства, верований и обычаев.

Но тогда на чаше весов лежали несопоставимые вещи, жизненно важные для любого человека.

Кочевник имел перед собой пример круглогодичного изнурительного труда крестьян, которые боролись за урожай на клочке земли, вынужденные сооружать ирригационные каналы и системы  орошения. Сами условия проживания - высокая скученность, антисанитарные условия, отсутствие свежей воды, простора, постоянный контроль государства, - вряд ли со всей наглядностью показывали преимущества оседлости. Свобода в условиях кочевого быта и несвобода и привязанность к земле - вот тот выбор, который существовал перед нашими предками в те годы. Выбор бы вполне естественен и закономерен.

Кочевник имел реальную свободу и возможность защиты от посягательств правящего класса, более того, он мог сбросить ярмо раба и стать основателем правящей династии и великой империи.

Высокая мобильность социальной структуры кочевого общества по сравнению с земледельческим отмечается всеми исследователями. Более того, кочевник имел право на соблюдение обязательств по отношению к нему  со стороны правящего клана, вождя. Например, Чингиз-хан был поднят на белой кошме и принял присягу, в которой говорилось "Мы хотим провозгласить тебя каганом-императором. Когда ты станешь каганом, то в битвах с многочисленными врагами мы будем передовыми, и если полоним прекрасных девиц и жен, то будем отдавать их тебе. В облавах на зверей мы будем выступать прежде других и пойманных зверей будем отдавать тебе. Если мы в ратных боях преступим твои приказы, или в спокойное время повредим делам твоим, то ты отними у нас жен и имущество и покинь нас в безлюдных пустынях". Как далее пишет Э. Хара-Даван "В этих словах подчинения можно, однако, прочесть между строк и об обязанностях, которые по понятиям избирателей, должен нести избранный император. Обязанности эти состоят в том, что он должен вести их к победам - к тем победам, которые доставляют степняку-кочевнику вожделенные блага жизни: чернооких красавиц, горячих скакунов, тучные пастбища для скота, привольные места для охоты. По выделении для повелителя законной части всех этих благ, должно оставаться достаточно и для его сподвижников" [160].

Хан должен был решать проблемы подданных другими путями. Там где невозможны были набеги с целью получения добычи, необходимо было искусство дипломатии. Например, Нурали, хан Младшего жуза, не мог разрешить вопрос с российскими властями о перегоне скота на правый берег Урала, и это  вызывало острое недовольство рядовых казахов. С другой стороны, создание Букеевского ханства подняло авторитет ханов до небывалой высоты.

Как только правитель переставал отвечать интересам сообщества или пытался усиливать давление на кочевников без соответствующей компенсации, он утрачивал власть или следовала откочевка подданных.

Одна из главных причин такого способа прекращения ханских полномочий кроется в древней традиции. По сакральным представлениям кочевников кровь - священна, а проливать ее считалось святотатством. Тем более, священна была кровь правящих особ,  к которым относились  чингизиды. Убийство хана или султана  имело тяжелые последствия, а убийство с пролитием крови - еще более серьезные. Поэтому "кровь" падала на тех, кто отдавал приказ об убийстве, а не только на рядовых исполнителей. Преодоление сакрального зла было возможно только через бескровную смерть. "Распространено предписание, отмечал Дж.Дж. Фрэзер, - согласно которому не должна проливаться на землю кровь верховного правителя. Поэтому когда надлежит предать смерти самого правителя или кого-то из членов его семьи, изобретают такой способ казни, при котором царская кровь не попала бы на землю...Когда хан Кублай (великий хан Хубилай правил в 1260-1294 гг.) нанес поражение своему дяде Найяну, восставшему против него, и взял его в плен, он приказал завернуть Найяна в ковер и подбрасывать его до тех пор, пока тот не умрет, "потому что ему не хотелось проливать кровь представителя своего княжеского рода на землю и выставлять ее на обозрение неба и солнца". Монах Рикольд, - продолжает Дж. Дж. Фрэзер, упоминает такое татарское правило: "чтобы овладеть троном, один хан предаст другого смерти, но он тщательно проследит за тем, чтобы не проливалась кровь последнего. Татары считают проливать на землю кровь великого хана делом в высшей степени непристойным; поэтому жертву душат тем или иным способом". Этот же исследователь и истолковал данное явление. "Боязнь пролить кровь на землю, в общем, объясняется верой в то, что в ней пребывает душа и что в силу этого земля, на которую попадает кровь, с необходимостью становится табуированной, или священной" [161].

Сакральность и прагматизм - боязнь кровной мести со стороны любого или всех вместе представителей "золотого рода" приводил к избранию откочевки как формы протеста.

Откочевка только на первый взгляд является пассивной формой сопротивления. Уход подданных, когда хан и его ближайшее окружение оставались один на один с жестокой природой и вероятным нападением внесоциальных, не признающих никаких законов или традиций шаек, грозил медленной или быстрой смертью. Достаточно вспомнить детство самого Чингиз-хана, который рос в крайне тяжелых условиях после трагической смерти своего отца Есугея-батыра. Темучин остался 9-ти лет в семье из матери и двух братьев. Подданные откочевали от семьи, почти весь скот был угнан неверными вассалами. Темучин с братьями для пропитания семьи охотился за сурками и барсуками. Часто приходилось питаться и растительной пищей, не имея мяса на варево, что у монголов считается крайней бедностью [162].

Причин для откочевок было достаточно много. Есть примеры несовпадения обычаев орды и правителя. Например, автор "Тарих-и Рашиди" неоднократно подчеркивал нежелание Юнус-Хана, получившего воспитание и долго проживавшего в городах Ирана и Средней Азии, жить в кочевой степи, по старому обычаю могульских ханов [163].

После смерти Есен-Буга-хана в 1462 году отмечена серия откочевок из Могулистана, в том числе канглов из Семиречья в Дашт-и Кипчак к Абулхайр-хану. В 70-80-х гг. 15 века из-под власти могульского хана Йунуса ушла часть киргизских родов к Ахмад-Алаша-хану, казахских семиреченских - к казахским ханам Джанибеку и Гирею.

С одной из таких коллизий связано возникновение казахского народа, когда часть племен во главе с Жаныбеком и Гиреем откочевала  от "неправедных" властителей в Моголистан. И это событие стало одной из причин развала государства Абулхайр-хана. Как пишет В.П. Юдин, после откочевки слово "казак" становится этнонимом и распространяется в этом новом качестве на огромных просторах Восточного Дашт-и Кыпчака и Семиречья. Произошло переименование узбеков Восточного Дашт-и Кыпчака и  в казахов, сопровождавшееся некоторыми дополнительными процессами их этнической истории. Таким образом, династия казахских ханов возникла как бы раньше, чем сложилась казахская народность, если исходить из того, что превращение слова "казак" в этноним знаменовало сложение народности [164].

Как пишут авторы "Истории Казахстана": "Казахи" Жаныбека и Гирея ничем не отличались от "узбеков" Абулхайра - ни по этническому составу, ни по социально-культурному развитию, роду занятий, материальному быту, хозяйству [165].

Жаныбек  и Гирей словно последовали совету, который давал знаменитый философ аль-Фараби, покинувший Багдад в 942 г., во времена упадка Аббасидского халифата - "Не следует порядочному человеку оставаться в испорченном обществе, у него нет иного выбора, кроме эмиграции (хиджра) в добродетельное государство, если таковое существует в его время. Если же такового нет, тогда он чужак в этом мире, несчастен в жизни, и для такого человека смерть предпочтительней жизни" [166].

Сохранение ареала распространения кочевой и оседлой цивилизаций доминировало в течение длительного времени и в период самых различных политических коллизий. Устойчивость основных границ обеспечивалась многими факторами, которые преодолевали даже политические границы. Например, после завоевания монголами Центральной Азии, как пишет К.И. Пищулина "Часть монгольской и присоединившейся к ней тюркской военно-кочевой знати была сторонницей сохранения кочевого быта, полупатриархальных отношений и - главное - неограниченной эксплуатации населения покоренных монголами областей, феодальной раздробленности и децентрализации власти. Другая часть монголо-тюркской феодальной знати, а также местные феодалы и купечество Мавераннахра и Восточного Туркестана поддерживали тех ханов-чагатаидов, которые стремились централизовать государство, укрепить государственный аппарат и финансы, покровительствовать развитию торговли и городов, а также земледелия" [167].

Монголы в то время прекрасно понимали, что распространить кочевничество на всю территорию невозможно и нереально, это против законов природы. Более того, это вредит самой кочевой цивилизации. В связи с этим ханы и султаны должны были выбирать ареалы властвования кочевого или оседлого типа государственности.

Годы спокойных отношений кочевников и оседлых земледельцев сменялись взаимными набегами. Даже на заре советского периода истории на короткий промежуток времени усилились противоречия между ними.  Сотрудник информчасти Отдела внешних сношений Турккомиссии А.Э. Виноградова отметила, что операции советских войск напоминают не столько поддержку племен, восставших против хивинского правительства, сколько действия карательных экспедиций царских генералов, ибо, "как и тогда роль наша сейчас фактически сводится к "наведению порядка" между оседлыми узбеками и их исконными врагами - кочевниками-туркменами, с одной стороны, и между отдельными туркменскими племенами - с другой" [168].

Цивилизационная близость оседлых народов к другим оседлым народам является аксиомой, но не для некоторых исследователей истории Центральной Азии.

Например, значительная часть современных авторов говорит о единстве Руси и Степи. Если замкнуть проблему только этими составными, то спорить ни о чем не приходиться. Но  если подойти к проблеме шире, то ясно видна тема единства всех тех, кто живет за войлочными стенами, и тех, кто обрабатывает землю. Наверняка сходны чувства русского крестьянина и  среднеазиатского земледельца к кочевнику. В то же время нельзя отрицать сходность отношений тюрков-кочевников и туарегов к представителям земледельческих цивилизаций.

Можно привести пример отношения автора Повести 1409 г. к врагам Руси - литовцам и половцам (татарам). Как пишет  Д.С. Лихачев "Основная мысль автора Повести состоит в том, что исконные враги русской независимости - не Литва, а степные народы - половцы и татары... Но взгляд на степные народы - половцев и татар как на вековечных и главных врагов Руси, и доказываемая с этой точки зрения необходимость союза Руси и Литвы против их общего врага - татар не помешала автору повести протестовать против оказываемого в Москве тем же литовцам чрезмерного внимания" [169].

Мы не случайно говорим о влиянии политической ситуации на мировоззрение историков и наоборот. В последние десять лет  все попытки рассмотреть историю народов как процесс общемировой ограничивались констатацией. Но сами исследования замыкались в рамках бывшей российской империи и СССР. Это напоминает детскую боязнь выхода за рамки привычного и безопасного мира дома и семьи на незнакомую улицу, полную  опасностей. Новые словосочетания, по сути, подтверждающие привычные истины не меняют сути дела. История вновь замкнута в привычных  и безопасных  рамках.

Тем не менее, цивилизационная близость земледельческих государств Центральной Азии к Индии, оазисам современного Синьцзяна, Ирану никогда не была секретом. Но идеология определяла эти отношения не как сложившуюся и устойчивую систему, а как отдельные элементы внешнеэкономической и внешнеполитической деятельности.

Эта цивилизационная близость отражена практически во всех исследованиях, но политическая конъюнктура отводила ей второстепенное место, она затушевывалась в угоду господствующей идеологии.

Например, активную торговлю вели народы Восточного Туркестана с Китаем. В Уйгурском каганате идеологические воззрения, язык, письменность китайцев воспринимались меньше, чем влияние западных соседей. Уйгуры, побывавшие в Китае после подавления восстаний, оставались верными обычаям своих предков. Китайские принцессы, жены уйгурских правителей, со своими свитами, были очагами китайского влияния, но их влияние на уйгурское окружение было незначительным. Другими были отношения Уйгурского каганата с Ираном, Согдом и другими народами, жившими на Западе. Уйгуры воспринимали от них то, что отвечало интересам  их экономического и культурного развития: опыт градостроительства, религиозные верования, письменность - именно те сферы, которые влияли на все стороны жизни уйгурского общества и приводили к изменению в общественном быту, в производстве, в идеологических воззрениях [170].

И это не случайно. Уйгуры, придя в оазисы с развитой городской и земледельческой культурой, восприняли новый способ производства и весь комплекс буддийского мировоззрения, ассимилировали местное индоевропейское население, иранское по своему субстрату, с его симбиозной культурой, издавна испытывавшее сильнейшее воздействие великих цивилизаций Азиатского континента [171].

Например, Л.А. Чвырь в статье "Туркестанцы: уйгуры Синьцзяна и народы Средней Азии в этнокультурном отношении" на многочисленных этнографических материалах показывает сходство основных обрядовых циклов у оседлых народов Туркестана (Центральной Азии). В результате автор делает вывод о том, что "учет всех критериев позволил максимально продемонстрировать исключительную обрядовую близость этих трех групп оседлых жителей Туркестана (уйгуры, оседлые узбеки, таджики). Кроме того, следует отметить не столько степень, сколько качество сходства. Оно представлено целым спектром всевозможных проявлений: совпадают главные и второстепенные, редкие и распространенные атрибуты и черты обрядов; в одних случаях похожие вещи или признаки однообразны, в других варьируются, в одних - присутствуют только словесно, в других - непосредственно и т.д... Главный итог проведенного анализа в том и состоит, что все упомянутые своеобразия в детских обрядах, очевидно, присущи не отдельным народам, а вообще носителям тюрко-иранской оседлой традиции в Средней Азии, Синьцзяне (Восточном Туркестане) и отчасти в Передней Азии". Далее автор делает важную ремарку о том, что перечисленные обрядовые атрибуты у таджиков не являются заимствованиями от тюрко-язычных соседей. Они являются результатом длительного взаимодействия тюрко-и-ираноязычных групп, который привел к созданию "мощного тюрко-иранского культурного пласта" следствием этого исторического феномена и является устойчивое и глубокое  культурное сходство оседлых групп иранои - тюркоязычного населения (сартов, чагатаев, кашгарлыков и др.) [172].

Государство Саманидов с центром в Бухаре в 10  веке включало в свой состав Мавераннахр, Хоросан, Сеистан и Гурган. Практически они объединили в своем государстве города и оазисы всей Центральной Азии. Современная политическая ситуация определило то, что преемниками этого государства считаются таджики. Это, в свою очередь, вызывает  несколько нервную реакцию Узбекистана, который также считает себя единственным наследником древних цивилизаций.

Тем не менее, историческое и культурное наследие Саманидов принадлежит в равной мере и современным персам, и таджикам Средней Азии и Афганистана, а также и другим народам, сложившимся позже, при участии раннесредневекового таджикского этноса.

Сложение цивилизационной близости оседлых народов происходило достаточно длительное время. Тема развития городов и городской культуры неоднократно рассматривалась в трудах казахстанских и советских археологов.  Их работы говорят о длительном периоде проникновения тюрко-монгольских элементов на территорию древних городов Центральной Азии. Как пишет К. Байпаков, в конце 3-начале 4 в. под воздействием кочевников, пришедших с востока, в материальной культуре стали происходить значительные изменения. Появились признаки, характерные для гуннских памятников Тувы и Монголии. Стала меняться и лингвистическая ситуация; тюркские языки стали вытеснять иранские. В эпоху расцвета караванной торговли происходит активный рост старых городов и появление новых. Так, в 9-12 вв. сформировался центр оседлости и городской жизни в Северо-восточном Семиречье (Илийская долина), городская культура распространилась в районы Прииртышья и Центрального Казахстана [173].

Средняя Азия вела торговлю не только по трассе Великого Шелкового пути, но и с Поволжьем, Булгарским каганатом, русскими княжествами. Караваны достигали крупных размеров. Так, в караване, с которым Муктадир отправил посольство из Багдада и Булгар (921/922 гг.), было 5000 человек купцов, ремесленников, духовных лиц и 3000 вьючных животных. Основным предметом вывоза в Восточную Европу из Средней Азии были диргемы. Вывоз серебра в монете в Восточную Европу был настолько велик, что в конце 10 в. в Средней Азии даже начался "серебряный кризис" [174].

Т.К. Бейсембиев говорит о многочисленных связях Ферганы с Индией. В начале 19 века в Коканде служили военные отряды афганцев, с середины 19 века индийцы занимали важные посты в артиллерии. Лашкар Бакларбек, "раб их Читраля", был губернатором Ташкента более 20 лет - до 1841 года. Джамадар Афган из Пенджаба командовал артиллерией Коканда в 1860-1865 гг., затем до 1877 г. - в Кашгарии и Восточном Туркестане. Трудно не согласиться с мнением автора о том, что анализ кокандских хроник раскрывает разнообразные индо-афгано-ферганские связи, влияние которых на формирование политических институтов, идеологии и культуры Кокандского ханства значительно глубже, чем обычно предполагали" [175].

Мы можем говорить в данном случае о едином цивилизационном ареале, охватывающем центрально-азиатский регион, Синьцзян, Афганистан и Север Индии.

О приблизительных границах распространения оседло-земледельческой и кочевой цивилизаций, между оседлым и кочевым сообществами писали самые различные авторы. Например, в своей фундаментальной работе  А.И. Левшин писал: "Река Сыр, или Сейхун, с древнейших времен составляя границу народов оседлых от кочующих, всегда была чертою разграничения и в сведениях географических не только для греков и римлян, но и равным образом и для Южной Азии. Страны, лежащие на юг от сей реки, причитались к известному свету и были описываемы подробно. Земли же, идущие от нее на север и северо-восток (кроме прибрежных городов), всегда были обитаемы народами, мало известными просвещенному миру, и потому в каком смысле греки давали им  нарицательное имя скифов, в таком же арабы и иногда персияне называли владения их землею Чете или Джете, Туркестаном, Тураном, Верас-Сейхуном и Кыпчаком. Кыпчак по обширности своей не мог быть смешиваем с Туркестаном, и если мы находим, что западная часть нынешних кыргыз-кайсацких степей, причисляется иногда к одной из смежных между собою стран, иногда же к другой, то это только потому, что границы оных не были определены. Народы кочевые, а особенно монгольские и турецкие, живущие доныне в беспрерывных распрях и междоусобицах, никогда не могли и не могут сделать положительного разграничения" [176].

Именно пограничные территории стали ареной столкновения, так как рассматривались как неотъемлемые части цивилизационного поля. В связи с этим признание оседло-земледельческих районов с городами Отрар, Сауран, Сыгнак, Сузак, Туркестана за казахами и узбеками имеет и для тех и других вполне реальные основания и доказуемы с историческими примерами. Эти города переходили из рук в руки, если в конце 15-начале 16 веков казахские ханы и султаны добивались преимущества, то затем успешнее оказались среднеазиатские государства.

Еще в начале 16 века предводитель кочевых узбеков Мухаммад Шибани предпринимал завоевательный поход в Сибирь. Сражение на Иртыше закончилось для него отступлением. Но попытки проникновения в Сибирь предпринимались в дальнейшем и в 1563 году увенчались воцарением Кучума. Одним из последствий прихода к власти Кучума стало открытие путей для среднеазиатских купцов в Сибирь.

На рубеже 14-15 веков начинается эпоха крушения кочевых империй и кризиса кочевой цивилизации. Куликовская битва и опустошительный поход эмира Тимура, закончившийся полным поражением Тохтамыша, погром Поволжья, западных улусов по Дону, Днепру и в Крыму можно считать началом заката кочевых империй. 

На востоке образовались ханства Казахское, Узбекское, Сибирское, Ногайская орда, в Среднем Поволжье - Казанское, по правому берегу Волги и в ее низовьях, по Манычу, Куме и Тереку - Астраханское, между Волгой и Днестром и частью на Северном Кавказе - Большая (Великая) орда, в Крыму, Причерноморье и Приазовье - Крымское. Процесс распада происходил во второй и третьей четвертях 15 в [177].

С этого времени начинается экспансия земледельцев в степь и сужение ареала кочевых народов. Этот процесс усилился и благодаря военному и техническому превосходству, достигнутому за счет создания регулярных армий, оснащенных передовым вооружением и спаянных дисциплиной.

ПРИМЕЧАНИЯ

135 Кадырбаев А.Ш. За пределами великой Степи. Алматы, "Демеу" 1997. с. 107.
136 Хафизова К.Ш. Китайская дипломатия в Центральной Азии (14-19 вв.). Алматы, 1995., с.55-56.
137 Фромм  Э. Анатомия человеческой деструктивности. М. Изд-во АСТ-ЛТД. 1998. с.  222, 277.
138  Краткая история Венгрии. С древнейших времен до наших дней. М., "Наука". 1991., с. 16.
139  Утопический социализм. Хрестоматия. М. Политиздат. 1982.С. 54.
140  Пищулина К.А. Юго-Восточный Казахстан в середине 14-начале 16 веков. (Вопросы политической и социально-экономической истории). Алма-Ата. Наука, 1977., с.77.
141  Восток, 1991, номер 5,  С. 25.
142  Восток, 2001, номер 4, С. 44.
143  История Востока, М., 1999, т. 2., с. 64.
144  Пищулина К.А. Юго-восточный Казахстан в середине 14-начале 16 веков (Вопросы политической  социально-экономической истории). Алма-Ата. Наука, 1977., с.40.
145  Першиц В.И. Кочевники в  истории. - Восток. 1998, номер 2, с. 126.
146  Кинросс Лорд. Расцвет и упадок Османской империи. М.,1999, с. 24-25.
147 Байпаков К.М. Средневековые города Казахстана. На Великом Шелковом пути.  Алматы, Гылым, 1998., с.14.
148 Байпаков К.М. Раннесредневековая городская культура Южного Казахстана. - Средневековые города Южного Казахстана. Алма-Ата. изд-во КазГУ. 1986., с.4-5.
149 Мотов Ю. К истории государства огузских ябгу. В сб. "Культура кочевников на рубеже веков (XIX-XX, XX-XXI вв.): проблемы генезиса и трансформации. Материалы международной конференции. г. Алматы, 5-7 июня 1995 г. Алматы, 1995., с.35.
150 Байпаков К.М. Средневековые города Казахстана. На Великом Шелковом пути.  Алматы, Гылым, 1998., с.73-74.
151 Байпаков К.М. Средневековые города Казахстана на Великом Шелковом пути.  Алматы, Гылым, 1998., с.44.
152 Бурнашева Р.З. Неизвестный медный чекан г. Дженда 16 в. - Археологические памятники на Великом Шелковом пути. Алматы. 1993., с. 81.
153 См.  Орлов В.В. Традиционные основания власти в средневековом Марокко: Шерифская" и "племенная" концепции. - Вестник МГУ. Серия 13. Востоковедение. 2000. номер 4, с. 3-12.
154 Вейс Г. История цивилизации.  Т. 2., М. "Эксмо-пресс"., 1999., с.147-149.  
155 Краткая история Венгрии. С древнейших времен до наших дней. М., "Наука"., 1991., с. 15-16.
156 Бартольд В.В. Тюрки: двенадцать лекций по истории турецких народов Средней Азии. Алматы, 1993, с. 124.
157 Бежкович А.С. Историко-этнографические особенности киргизского земледелия. -  Очерки по истории хозяйства народов Средней Азии и Казахстана. Ленинград, Наука, 1973., с. 37.
158 Басилов В.Н. Хозяйство западных туркмен-ёмудов в дореволюционный период и связанные с ним обряды и верования. -  Очерки по истории хозяйства народов Средней Азии и Казахстана. Ленинград, Наука, 1973., с. 186-187.
159  Восток, 2001, номер 4, с. 46.
160  Хара-Даван Э. Чингиз-хан как полководец и его наследие. Культурно-исторический очерк Монгольской империи 12-14 веков. Алма-Ата, 1992., с. 51-52. 
161 Кривошеев Ю.В. Русь и монголы: исследование по истории Северо-восточной Руси 12-14 вв. СПб., Изд-во С.-Петербургского университета. 1999. с.287-288.
162  Эренжен Хара-Даван. Чигиз-хан как полководец и его наследие. Алма-Ата, "КРАМДС-Ахмед Яссауи". 1992., с.38. 
163 Пищулина К.А. Казахское ханство во взаимоотношениях с Могулистаном и Шайбанидами в последней трети 15 века. - Казахстан в эпоху феодализма (проблемы этнополитической истории). Алма-Ата. Наука. 1981., с.52-53.
164 Юдин В.П. Орды: Белая, Синяя, Серая, Золотая...  В сб. Казахстан, Средняя и Центральная Азия в 16-18 вв. Алма-Ата. Наука, 1983., с.158-159.
165 История Казахстана с древнейших времен до наших дней. Т. 2. Алматы, Атамура.1997. с.317.
166 Фильштинский И.М. История арабов и халифата (750-1517 гг.). М., 1999., с. 167.
167 Пищулина К.А. "Бахр Ал-Асрар" Махмуда ибн Вали как источник по социально-экономической истории Восточного Туркестана 16-17 вв. - В кн. Казахстан, Средняя и Центральная Азия в 16-18 вв. Алма-Ата. Наука. 1983., с.47.
168 Генис В.Л. "Бутафорская революция", или Российское полпредство в Хиве в 1920 году. - Восток, 2000, номер 2, С.7.
169 Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М., 1947., с.  301.
170 . адырбаев А.Ш. Очерки истории средневековых уйгуров, джалаиров, найманов и киреитов. Алматы. "Рауан" 1993., с.33-34. 
171 Кадырбаев А.Ш. Очерки истории средневековых уйгуров, джалаиров, найманов и киреитов. Алматы. "Рауан" 1993., с.45.
172 Древние цивилизации Евразии. История и культура. М., Восточная литература, РАН. 2001., с. 437-439.
173 Байпаков К.М. Город и степь в эпоху средневековья (по материалам южного Казахстана и Семиречья).- Взаимодействие кочевых культур и древних цивилизаций. Алма-Ата, Наука, 1098., с. 341-343.
174 Очерки истории СССР. Период феодализма. 11-15 вв. В двух частях. Ч. 1., М., изд-во АН СССР. 1953., с. 482.
175 См. Бейсембиев Т.К. Связи Ферганы с Индией в 18-19 вв. (По материалам кокандских хроник).  РЖ: Востоковедение и Африканистика. 1996, номер 1, с.40-41.
176 Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или киргиз-кайсацких орд и степей. Алматы., 1996., с. 149.
177  Буганов В.И. От Куликовской битвы до освобождения от ордынского ига (1380-1480 гг.). - В сб.: Куликовская битва. Сб. ст.  М., 1980, с. 152

1 сентября 2008      Опубликовал: admin      Просмотров: 2051      

Другие статьи из этой рубрики

Агаджанов С.Г. К этнической истории огузов Средней Азии и Казахстана.

Огузские племена, наряду с другими кочевниками Евразии, сыграли значительную роль в сердневековой истории Западной Азии и Восточной Европы. Вступление огузов на арену мировой истории произошло в эпоху насыщенную стремительными и бурными событиями. Это была пора гибели Саманидского и Буидского государств, распада Газневидской державы и заката Византийской империи. Значительным событием данной эпохи явилось образование империи Сельджукидов и начало крестовых походов, поэтому исторические судьбы огузов тесно переплетены со многими регионами Ближнего и Среднего Востока, Передней и Малой Азии. Заметный след огузские племена оставили и в истории Причерноморья, Южной Руси и Балканского полуострова.

Александр Юрченко. Клятва на золоте: тюркский вклад в монгольскую дипломатию

Ритуал клятвы относится к культурным универсалиям. Видов клятв и вариантов их реализации ограниченное число. Клятва на золоте, как и большинство сюжетов, связанных с реалиями повседневной жизни в Монгольской империи, редко привлекает внимание исследователей. Остается неизвестным, каким образом монгольские ханы предоставляли гарантии безопасности иноземным правителям, требуя их прибытия на курултаи. Как создавалась атмосфера доверия, предшествовавшая непосредственной встрече высоких сторон? Широкие контакты, которые Монгольская империя навязывала сопредельным и зависимым от нее странам, как правило, имели целью создание военных союзов. То же самое относится к взаимоотношениям различных кланов Чингизидов. Во всех этих случаях использовалась клятва на золоте. В персидских источниках монгольского времени ритуал фигурирует под образным выражением "съесть золото" и, видимо, в силу известности содержание ритуала не раскрывается. Наша задача — раскрыть суть этого инструментария. История клятвы такова.

Б. Нацагдорж. Mongq'ol-un niq'uc'a tobc'iyan как источник по истории протомонголов

В тринадцатом веке после образования Йэкэ Монгол улуса, новому государству потребовалось своя официальная историография и опираясь на вековые традиции историографии монголоязычных народов, было создано в 1240 г. Mongγol-un niγuča tobčiyan – Сокровенное сказание монголов, уникальный источник истории и литературы средневековых монголов. Любой монголовед считает своим долгом познакомиться с этим памятником в первую очередь. Многие исследователи из разных стран анализировали этот источник с разных сторон, и пришли к одному общему заключению, что ССМ есть уникальный памятник не только монгольской словесности, но и памятник истории и этногенеза средневековых монголов, созданный самими монголами и пропагандирующий идею единого монгольского государства.
 
 
"Евразийский исторический сервер"
1999-2017 © Абдуманапов Рустам
Вопросы копирования материалов
письменность | языкознание | хронология | генеалогия | угол зрения
главная | о проекте | баннеры сайта